— Но я же своими глазами его видел!

— Эту ты и видел.

— Издеваешься? Меня, искусствоведа, провести хочешь? — уже раздраженно, выходя из себя, кричал Мамонов, не замечая иронии положения, когда он предлагает дискуссию оппоненту, который лежит, уткнувшись лицом в грязный половик, со связанными руками, а на нем сидит молодец и тычет в горло нож.

— Ну я же сказал: нету! — в отчаянии, чуть не плача, выкрикнул торгаш.

— Ладно! Подержи его пока так. Извини, Гоша, но придется порыться в твоей коллекции — вынуждаешь. Если найду — ох и ткну его тебе в рожу!

Мамонов ушел, и не было его долго. Ханыкин лежал смирно.

Наконец, тот вернулся, присел на корточки перед хозяином.

— Так где он все-таки? Успел загнать? Скажи!

— Ну нету его! — тянул свое Ханыкин.

— Где он?

— Да не было же, не было его! Не могу уже!

— Я что, по-твоему, ошибся?

— Ну отпустите маленько, я все объясню, честное слово! — взмолился Гоша; лицо его было багровым от натуги.

— Ладно, отпусти его, Андрей.

Кузин слез с Ханыкина, поднялся.

Тот, со связанными сзади руками, обессиленный, тоже поднялся следом, сначала на колени, потом, качаясь, на ноги.

— Пошли в твое ателье! — приказал Мамонов.

Ханыкин в сопровождении «покупателей» покорно побрел в «ателье».

Там все было раскидано и перерыто.

— Нету никакого подлинника, искать бесполезно, — сказал Ханыкин, устало сев на стул. — Тот, что ты взял — его ты и видел.

— Чего ты мне мозги пудришь? — вскипел наш ученый искусствовед.

— Погоди, не колготи, — вяло проговорил Ханыкин, обращаясь все время только к нему. — Я ж тебе обещал: расскажу… Есть такой аппарат, который мозги пудрит. Предположим, ставлю я его, прикрываю — и начинаю тебе внушать, что картина — подлинный Ван Гог… Все, что хочешь, могу внушить: Рембрандт, Репин, Рублев — и ты посмотришь на подделку и поверишь. Понял?