— В художественном учится, что хочешь тебе — и Ван Гога, и Гогена — подделает. Мастеровитые они нынче. Плохо, скажешь, сделал?

— Нет, неплохо.

— Слушай, Серега, — оживился вдруг Гоша, отбросив ноющую интонацию, — давай договоримся, а? Ты берешь эту картинку и загоняешь — у тебя авторитет, у тебя возьмут — и не надо мне тех пяти кусков, ладно?.. И еще можно сделать!

— Ты же знаешь, я подделками не занимаюсь, — твердо ответил Мамонов.

— Да какая разница, что продавать, если берут!

— Я не хочу свое имя пачкать! — еще тверже ответил тот.

— Мне-то мозги не пудри, — куце усмехнулся Ханыкин. — За семь кусков хотел подлинного Ван Гога отхватить?

— Представляю, с каким удовольствием ты меня вчера надувал… Что ж мне на тебя, молиться?

Ханыкин на вопрос не ответил. Потом заговорил снова:

— Вот одного не пойму: как я вчера согласился отдать за двенадцать кусков картинку, которую ты посчитал подлинником? Никак в планы не входило, все равно как в тумане… — на лбу у Ханыкина проступили следы мучительной попытки что-то понять; был, кажется, даже момент, когда еще чуть-чуть, и у него созрела бы догадка, но Мамонову совсем этого не хотелось, и он сменил тему:

— Так когда деньги вернешь?

— Да дайте хоть дня три! — взмолился Ханыкин. — Ну никак не пойму, убей Бог…

— Хорошо, три так три, только я у тебя на всякий случай возьму кое-что в залог, ладно? — Мамонов подошел к штабелю икон, быстро перебрал его и взял себе три из них, наиболее, на его беглый взгляд, ценных. — Отдашь деньги — верну. Договорились?

— Э-эй, да ты что, в натуре! — уже с угрозой в голосе отозвался хозяин.

— Так положено, Гоша. Андрей, пошли!

Кузин, стоявший у окна и безучастно слушавший, как они препираются, пошел к двери. Следом за ним — Мамонов.

— Положь иконы! — завопил следом Ханыкин.

— Отдай ты их ему, — брезгливо сказал Кузин.