— И что, прямо в этой комнате аппарат и находился?

— Да, вот здесь, — покорно ответил Ханыкин, кивнув на стеллаж как раз в том самом месте, где вчера стоял Мамонов, покупая картину.

Наступила тягостная пауза.

И вдруг среди этого молчания Кузин схватился за голову и нервно, истерически расхохотался; хохот этот был похож, скорее, на рыдания. Он отошел к окну и остался там, глядя на улицу, стараясь успокоиться.

— Вставай, — сказал Мамонов Ханыкину.

Ханыкин встал; Мамонов развязал ему руки. Тот выпростал из-за спины затекшие кисти рук, стал разминать их и стирать с шеи кровь, испачкав себе руки.

— Озверели совсем. Чуть не зарезали, — проворчал он.

— Гони назад деньги, — сказал Мамонов. — Твою мазню мы тебе вернем.

— Нету у меня сейчас денег, — угрюмо ответил Ханыкин.

— Что, опять связать? Не крути!

— Да не кручу я! — ноющим голосом возразил он, отойдя на всякий случай подальше от незваных гостей и взявшись за спинку стула. — Что я, дурак — наличные при себе держать? Так каждый может заявиться и приставить нож: давай деньги! Я вон уже несколько штук перекупил, — кивнул он на штабель икон на полу. — Отдам я деньги — чтоб я когда еще с тобой связался! Я торговец, а не обманщик.

— Молчи ты, «не обманщик»! — скривился Мамонов.

— А это не обман, а техническое средство! Через пару-тройку лет все будут так торговать!

— Ты думаешь?

— А чего тут думать? Да за такую штуку каждый продавец любые деньги отдаст!

Помолчали.

— А признайся-ка: кто тебе такую картинку сделал? — спросил Мамонов. — Ведь не сам?

— Я и не говорю, что сам.

— Так кто?

— Есть тут один… паренек.

— Что за паренек? Чего темнишь-то?