Дуг, нарочито громко топая ногами, поднялся на второй этаж, надеясь, что сын проснется от, звука шагов. Однако Билли безмятежно спал.

В изголовье кровати из-под простыни торчали его ноги, а голова покоилась на подушке в противоположном краю. Дуг направился к мальчику, переступая через разбросанные по всему ковру брюки, рубашку, носки, трусы. В щель между зелеными гардинами пробивалось солнце; яркие лучи высвечивали расклеенные на дощатых стенах плакаты с портретами рок-звезд и знаменитых спортсменов.

– Эй, дружище! – Дуг потянул на себя простыню. – Пора вставать.

Билли что-то пробормотал и потащил простыню обратно, норовя укрыться с головой. Но Дуг не сдавался.

– Проснись и пой!

– Который час?

– Почти девять.

Один глаз приоткрылся и исследовал циферблат часов, висящих над кроватью.

– Только шесть! Отстань от меня! – Билли снова потянул на себя простыню, на сей раз более агрессивно.

– На самом деле без четверти семь. Самое время просыпаться.

– Ну ладно, встаю. Отвяжись.

Дуг улыбнулся. В этом смысле Билли точная копия своей матери. Сонная Триш напоминала медведя – угрюма, необщительна, молчалива.

Сам же он – полная противоположность. В колледже его сосед по комнате говорил, что Дуг по утрам «отвратительно жизнерадостен». Годы семейной жизни выработали у них с Триш привычку как минимум полчаса после вставания не попадаться друг другу на глаза.

Дуг вернул Билли его простыню и, хотя мальчишка тут же закутался в нее с головой, решил, что тот уже проснулся и скоро спустится вниз.

Бросив еще раз «вставай-вставай» и не услышав ответа, он спустился на первый этаж и под сел к отделанному «формайкой» кухонному столу, за которым они обычно завтракали.

Триш обернулась, продолжая помешивать овсянку.

– Какие у тебя на сегодня планы?

– У меня лето, – усмехнулся Дуг. – У меня нет никаких планов.