Каждое новое движение обжигало руки и ноги нестерпимой болью. Однако ему не оставалось ничего другого, кроме как упорно ползти вперед по этим сухим, трескучим джунглям, уповая на то, что выбранный путь не приведет его прямиком в лапы недругов — тех, которые и так уже нанесли ему пожалуй что смертельный удар.

Наконец, когда Гордон уже отчаялся выбраться из кустарника, впереди, в образовавшемся просвете, замаячил скалистый склон. Вырвавшись из плена колючек, он поспешно перевернулся на спину и уставился в мутное небо, готовый возблагодарить провидение уже за то, что вдыхает воздух, не переполненный жаром тления.

«Добро пожаловать в Орегон, — с горечью подумал он. — А я-то думал, что хуже Айдахо ничего не бывает».

Он попытался протереть глаза — пока полз, их запорошило пылью. Возможно, он просто состарился для подобных упражнений. В конце концов, он уже преодолел рубеж тридцатилетия — следовательно, протянул дольше, чем суждено обычному страннику, пережившему Катастрофу.

«О боже, как бы мне хотелось снова очутиться дома!»

Но он не думал о Миннеаполисе, городе среди прерий. Сегодня прерии обернулись адом, бегство из которого заняло у него более десяти лет. Нет, «дом» означало для Гордона нечто большее, нежели просто определенное место, город, где ему довелось жить.

«Гамбургер, горячая ванна, музыка... зеленка от порезов... Холодное пиво...»

Теперь, совладав с дыханием, он уже мог различать посторонние звуки, и их невозможно было с чем-либо спутать: до его ушей доносился шум, производимый грабителями, орудовавшими на расстоянии сотни футов ниже по склону. Они делили добро Гордона между собой и не могли удержаться от довольного смеха.

«...и парочка дружелюбных полисменов, дежурящих по соседству», — дополнил Гордон каталог прелестей навечно исчезнувшего мира.

Бандиты застали его врасплох, когда он попивал у костра вечерний самбуковый чаек.