- Ехали бы к себе в Винницу... Да только не очень-то вас там ждут... всхлипывает она.

Это замечание нарушает привычное течение размолвки. Задетая Коралла закипает и начинает кричать. Кричит она громко, побеждая противника не столько вескостью аргументов, сколько мощностью звука. Это она-то не нужна? Ее не ждут? Да на кой черт ей сдалась эта Москва! На кой черт ей нянчиться тут со старухой?

Коралла кричит тем громче, что действительно знает: не нужна она в Виннице, да и не к кому ей там ехать.

Децибелы нарастают. Перепуганный Одуванчик жмется дряблой спинкой к подоконнику и готовится пищать "караул!" И вот в тот самый момент, когда, по всем ожиданиям, должен произойти чудовищный взрыв и разорвать Одуванчика в клочья, Коралла внезапно сдувается. Некоторое время она еще бормочет, но уже вяло, без запала, и, наконец, замолкает.

В комнате с розовыми шторками повисает тишина. Одуванчик моргает, Коралла бухает пятками по ковру, остывая. Минут через десять седьмая вода на киселе сердито останавливается и берет письмо.

Одуванчик робко присаживается на край дивана. Перемирие установлено.

- Ну слушайте, Тамара Васильевна, лапочка вы моя! - кисло говорит Коралла и начинает читать.

Читает она внятно, громко, но без выражения. Разделения на предложения она не делает, отчего кажется, что на железный лист через равные промежутки времени роняют по крупной фасолине.

"Дорогая бабуся!

В каждом письме ты спрашиваешь меня, как я. У меня все как всегда, то есть лучше некуда. Живу в Тюмени. Здоровье у меня хорошее, ничего не болит, ничего не отморозил, в больнице тоже не лежал. Ты, старушка, не волнуйся. Водки я уже не пью, потому что в ней все зло, только иногда вина и пива, но это когда какое событие или праздник.

Питаюсь хорошо. Желудок работает нормально и это хорошо, потому что многие нажили тут от сухомятки язву двенадцатиперстной кишки."

- Ох, ты батюшки! Язву! - с ужасом восклицает Одуванчик.