Комната, где он держал её в заточении, находилась в уединённом уголке «домашнего офиса» – в той части станции, куда никто не смел заходить, кроме мужчин и женщин, наделённых особыми полномочиями. За здоровьем Норны следили несколько врачей, а когда их не было, её большая стерильная палата освещалась двадцатью экранами, занимавшими почти всю стену перед ней. Она сама регулировала этот полумрак. Сил в пальцах хватало лишь на нажатие кнопок, которые увеличивали или уменьшали освещение, меняли её позу, выполняли различные функции и даже отключали экраны. Холт позволил матери эту вольность только потому, что был убеждён в её безвредности для Норны и для самого себя.

Её застывшее и ослепительно яркое в фосфоресцирующих отблесках лицо казалось маской мумии. Под ультрафиолетовыми лампами оно выглядело мертвенно-бледным, но теперь, в густом полумраке, экраны раскрашивали его в феерические тона. Беззубые десны непрерывно пережёвывали пищу, вкус которой Норна забыла десятки лет назад. Время от времени она по-старчески пускала пузыри, и по узору морщин слюна растекалась по всему подбородку.

Когда Холт вошёл в палату, Норна даже не посмотрела на него. Её взгляд беспокойно шарил по экранам, словно она воспринимала информацию одновременно с каждого из них. С мониторов слетали обрывки мелодий и монотонное бормотание, приглушённые неразборчивые дискуссии наслаивались на несколько музыкальных тем. Шум напоминал сердитый рокот толпы, но он был таким неясным и далёким, что больше походил на грохот тектонических сдвигов скал или печальные жалобы прибоя. Этот тревожный гул вызывал у Холта оскомину и проникал в глубь мозга, заставляя думать об аварии на станции его «домашнего офиса». Тем не менее он по опыту знал, что Норна принимала эти звуки с такой же чёткостью, как и образы.

– Привет, мать, – поздоровался он с притворной сердечностью. – Ты хорошо выглядишь. Гораздо лучше, чем прежде. Я верю, что скоро ты начнёшь вставать с постели. Мне бы твоя помощь пригодилась. Как ты себя чувствуешь? Что говорят врачи?