Основную ставку он делал на «имперские амбиции России», на ее «стремительное продвижение на Запад», что серьезно «угрожало демократии, в особенности в самой Франции». Рассказал судье об ужасах, которые творят русские солдаты в Ичкерии, родной стране Гудаева, хотя где находится эта Ичкерия и существует ли она вообще, не имел ни малейшего понятия. До кучи он приплел «газовый скандал», хотя знал о нем лишь понаслышке. Словом, Порше говорил все то, что говорят многие политики, когда хотят добиться своего от простого народа. Решение суда было единогласным – в экстрадиции отказать.

Однако, несмотря на это, из тюрьмы Гудаева не выпустили, поскольку он обвинялся в сопротивлении и покушении на полицейских. А это было уже серьезно. За это Гудаеву и его спутникам грозил тюремный срок и большой штраф. Никто не смеет покушаться на представителя французского правопорядка. И хотя сам мэтр недолюбливал ажанов еще со студенческой скамьи, законы своей страны он уважал. Впрочем, судьба гудаевских спутников, задержанных вместе с ним в Орли, Порше не интересовала, поскольку о них с самого начала речи не было.

Теперь ему предстояло выполнить нелегкую задачу: доказать судьям, что сам Гудаев не собирался ни на кого покушаться, а затеявший это дело старший инспектор Люка бессовестно врет.

Сидя в своей конторе, Порше мучительно ломал голову, как это сделать. Пока все говорило за то, что Гудаев, едва выйдя из самолета, попытался напасть на Люка в тот момент, когда инспектор хотел проверить у него документы. Он дал своим помощникам задание опросить персонал аэропорта и найти свидетелей, готовых дать нужные мэтру показания. Но таковых не находилось. Никто не хотел связываться с полицейскими.

Адвокат выбрался из-за стола и прошелся по комнате. До начала служебных слушаний «Департамент полиции против Гудаева» оставалось всего два дня, а у него так и не было хоть сколько-нибудь стоящего факта, которым можно было бы прижать полицейского инспектора. Он сказал об этом Гудаеву – они встречались почти каждый день, общаясь через переводчика. Лицо у того осталось бесстрастным и непроницаемым. Но по тому, как он сверкнул в сторону адвоката тяжелым взглядом, Порше понял, что будет лучше, в первую очередь для него же самого, если такие факты найдутся до суда.