— Засахаренные пауки, о боже мой! Я ведь могу запросто приготовить и что-нибудь другое!

— Зачем другое?

— Луковый суп, «Дюбарри», форель с белыми грибами и щука в белом вине, холодный лосось под зеленым соусом, пирог из цветной капусты… Magnifiquement! Пальчики оближешь! А лягушки? Хоть кто-нибудь когда-нибудь просил меня приготовить лягушечьи окорочка в чесночном соусе? Я готовлю их лучше всех в мире! Но нет, нет всем нужен этот проклятый бифштекс с кровью! Merde!

Что же я мог сказать в ответ на это? Упрек был суров, но ведь желание хозяина — закон.

— Мне пора подавать на стол, дружище, — ответил я. — Бифштекс с кровью не терпит отлагательств, а хозяин не любит ждать. Поговорю с тобой позже.

Это не первый монолог Анатоля на кулинарные темы и, боюсь, не последний. Увы, он не только француз и кулинар, но и художник в душе, а это всегда чревато неврозами и душевными расстройствами. Такова, как заметил когда-то гений, природа творчества. Я и сам люблю побаловаться живописью на досуге и, совсем недавно к своему удивлению обнаружил, что невозможность разок-другой в месяц изобразить полевой цветок или, за неимением лучшего, уточенные черты Страшилы приводит меня в совершенно необъяснимую ярость. Помню, как однажды я пришел в такое расстройство, что на традиционное замечание графа о том как прекрасна гроза за окном ответил, что раз в столетие съездить на тихоокеанский пляж ему бы не повредило. Ужасающе бестактно с моей стороны.

Хозяин уже ожидал меня в обеденном зале, но, как и гласили Правила, не более двух минут, разумеется. Я вошел с подносом, когда часы пробили без четверти девять.

— Да, Фритц?

Как и велит в таких случаях этикет, я втянул голову в плечи, сгорбился и, сверкнув безумно глазами, прокашлялся:

— Завтрак готов, хозяин.