Замешкавшийся Валерьянка сунул ему тетрадь, поспешая за всеми.

- Голубчик, - укоризненно окликну Петр Мефодиевич, - ты собрался меня обмануть? - И показал раскрытую тетрадь: чистая..

- Я... я писал, - тупо промямлил Валерьянка, не понимая.

- Писал - или только хотел? М?

Наважденье. Сочинение покоилось в портфеле между физикой и литературой: непостижимым образом (от усталости?) он опять перепутал: сдал новую, уготованную для следующих сочинений.

- Извините, - буркнул он, - я нечаянно.

Петр Мефодиевич накрыл тетради своей книжкой и встал со стула.

Тут Валерьянка, себя не понимая (во власти мандража - не то от голода, не то от безумно кольнувшей жалости к своему чудесному миру, своей прекрасной истории и замечательной вселенной), сробел и отчаялся:

- Можно, я исправлю?

- Уже нельзя, - соболезнующе сказал Петр Мефодиевич. - Времени было достаточно. Как есть - так и должно быть, - добавил он, - это ведь свободная тема.

- Какая же свободная, - закричал Валерьянка, - оно само все вышло - и неправильно! А я хочу иначе!

- Само - значит, правильно, - возразил Петр Мефодиевич. - От вас требовалось не придумать, а ответить; ты и ответил.

- Хоть конец чуть-чуть подправить!

- Конец и вовсе никак нельзя.

- А еще будем такое писать? - с надеждой спросил Валерьянка.

- Одного раза вполне достаточно, - обернулся из дверей Петр Мефодиевич. - Дважды не годится. В других классах - возможно... Ну - иди и не греши.

В раздевалке вопила куча мала. Валерьянку съездили портфелем, и ликование выкатилось во двор, блестящий лужами и набухший почками. Гордей загнал гол малышне, Смолякова кинула бутерброд воробьям, Мороз перебежал перед троллейбусом и пошел с Лалаевой.

Книжный закрывался на перерыв, но Валерьянка успел приобрести за пятьдесят семь копеек, сэкономленных на завтраках, гашеную спортивную серию кубинских марок.