- Во-о-от, - протянул Мирон, записав номер на бумаге и положив трубку. - Сам звонить будешь или...

- Сам, - сказал Карпухин. - Только не сейчас. Позже.

- А может, они рано ложатся? - запротестовал неугомонный Мирон, но на помощь Карпухину неожиданно пришла тетя Роза.

- Мирончик, - сказала она. - Здесь даже маленькие дети раньше десяти спать не идут.

Карпухин сел за телефон, когда все угомонились, и даже из спальни хозяев перестали доноситься громкие голоса - Роза доказывала мужу, что гостей непременно надо повезти в Назарет и Вифлеем, эти цитадели христианства, а Мирон сердито объяснял, что именно в этих цитаделях сейчас делать нечего, потому что они стали оплотами мусульманского экстремизма, а не христианского смирения, и если она не хочет, чтобы ее сестра оказалась в неприятной ситуации...

Наконец, затихли.

- Ты собираешься спать, Саша? - спросила Руфь, выглянув из комнаты.

- Да, - ответил он и поднял трубку.

"Гинзбург - ночная птица, - сказал ему в Москве Яков Аскольдович. - На работу он не приезжал раньше полудня, но зато и не уходил раньше двух-трех ночи. Говорил: "Когда же думать, если не по ночам?" Я не знаю, конечно, изменились ли его привычки на Земле обетованной"...

Карпухин уже знал, что происходит с привычным укладом жизни, когда переезжаешь в незнакомую страну, где совершенно другой климат, другие люди, другой язык, другая реальность, и ты тоже вынужден стать другим настолько, что старых знакомых не узнаешь, а о старом месте работы забываешь так прочно, что, если тебе звонят в двенадцатом часу и напоминают о...

- Слушаю! - произнес бодрый голос после второго гудка.