- Вот оно что! - ахнул Гордин. - Но тогда, тогда...

Он умолк в смятении. Не слова его поразили - голос. Ему передалась боль, которую он сам никогда не испытывал, не подозревал даже, что она есть. Настолько не подозревал, что если бы рядом стояла не эта расстроенная, наивная, лучшая в мире девчонка, а кто-то другой, он усмехнулся бы снисходительно: мне бы ваши заботы!

- Будем логичны, - сказал он решительно. - Если тебя настолько удручает тусклость города, что ты боишься взглянуть на прекрасное, то, следуя этой логике, надо отказаться от посещения музеев, зажмурясь, избегать красивых пейзажей, зданий, лиц. Нелепо для будущей художницы, ты не находишь?

- Нелепо, - она коротко вздохнула. - Дело в том... Это разные вещи. Я говорила о желанном... и недостижимом. Желать невозможное - это... это... Лучше не надо! А ты говоришь о доступном. Хотя... Часто ли горожанин видит красоту искусства, природы?

- Должно быть, редко.

- Вот! Девяносто девять дней из ста у него перед глазами это, - она кивком показала на окно. - И это, - она мотнула головой в сторону комнаты. - Ах да, еще телевизор. В чем же тогда назначение искусства? Не в том ли...

- Сейчас строят лучше.

- Так я же не обвиняю, я совсем, совсем о другом! Ленинград строили замечательные архитекторы, наши, иностранные - целый век. А теперь на большее отпущены годы, все взвалено на талант одного поколения, прыгай выше себя, как хочешь. Мы отстали, отстали со своими кустарными средствами, камерным мышлением, традиционным подходом. Порой я с вожделением смотрю на стены, брандмауэры...

- Брандмауэры?

- Вообще на все эти глухие плоскости, куда так любят налепливать жестяные плакаты с рекламой такси и сберегательных касс.