– Здравствуй, баб Поль! – громко поздоровался Степан. – Все колдуешь?… – и, не дожидаясь ответа, добавил: – Ты через колдовство свое и живешь, годов не считаешь! Сколь тебе? Сто было уже?… – Степан поглядел по сторонам, пододвинул к столу табуретку и уселся напротив старухи, пытаясь ухватить ее взгляд. – Забыла про тебя смерть, баба Поля!

– Забыла… – легко согласилась старуха.

– Постоялец твой где? Разговор к нему имеется!

– Нету его! – отозвалась старуха дребезжащим дискантом. – Ты, Степа, вот что: не лезь к ему!…Душу свою побереги! Не трать попусту!

– Душу, говоришь?! – Морозов даже вскочил от возмущения. – Ему, значит, можно, да? А я, может, только в глаза его нахальные поглядеть хочу! Может, даже и не трону его!…Когда явится-то? Утро скоро…

– Не тронет он, как же! Говорю тебе, Степа – нет промеж них ничего!… Выдумала все, дурища, народ взбаламутила…

– Может, и выдумала! – сжал кулаки Морозов. – А мне-то теперь как быть?! Что про меня скажут? Что заезжий хмырь, которому не за бабами бегать, а на пенсию собираться, девку у Степки Морозова увел?! Да я этого… – он зашелся, не находя нужного слова… – эту гниль московскую пополам перешибу! А ты, понятно! Племяша своего выгораживаешь! Только его никто Верке под юбку палкой не гнал!…Шалаве этой!…

– Прекрати на девку напраслину возводить! – строго оборвала его старуха и укоризненно вздохнула: – Верка, конечно, тоже хороша! Наболтала невесть чего, не распутаешь! Давай, Степа, с утра поговорим. Спокойно, семейно… Выпивший ты сейчас для серьезного разговора, вот тебя на мордобой и тянет. Полечись, вон, настойкой моей и на сеновал иди. Нечего по деревне ночью шататься – беду нагуляешь. Слышь, что ль?! – баба Поля повысила голос и взглянула на угрюмо молчавшего Морозова прозрачными светло-серыми глазами, почему-то пронзительно цепкими, хотя вся деревня знала, что старуха почти не видит.

Степан столкнулся с этим взглядом и сразу как-то обмяк.

– Где настойка? – неожиданно согласился он.