— Я не умею петь! — выдохнул король, когда Анхейн твердой рукой распахнул балконную дверь.

— Для того, кто поет вместе с Поющим, это не имеет значения, — улыбнулся Анхейн. — Главное, чтобы в душе фальши не было.

Солнечный свет ударил в лицо наискосок, заставляя прижмуриться. Это хорошо… это очень даже хорошо… он слепит глаза — и Эгарту не видны лица… все эти задранные кверху в ожидании лица…

— Народу как много, — заметил Анхейн. — Нам посчастливилось.

Посчастливилось? Да? Вот сейчас, вот прямо сейчас Эгарту предстоит открыть рот и запеть… запеть перед своими подданными… перед всем Шайлом… позорище-то какое неслыханное… и это найгери называет счастьем? Эгарта с детства учили, что король должен быть готов ради своей страны на подвиг… и видят Боги, он готов… но называть это счастьем?!

Он должен. Он сможет. Несмотря ни на что.

Потому что иначе договора не будет.

И тут внезапно Эгарт понял с несомненностью клинка, выблеснувшего над головой, что…

— Но ведь я даже не знаю, что петь! — в изнеможении отчаяния прошептал он почти на ухо найгери.

— Для того, кто поет вместе с Поющим, это не имеет значения. — Анхейн улыбнулся Эгарту, словно ветеран — новобранцу, и его сильная рука сомкнулась вокруг ледяных от ужаса пальцев короля.

Эгарт хотел сказать, что… но тут Анхейн запел. Ни слова — слова на древнем каком-то наречии, — ни мелодия Эгарту не были знакомы, но испугаться этому он не успел. Тело его внезапно обрело стойкую твердость флейты, теплый голос Анхейна, словно пальцы, лег на ее лады, и звонкая пустота ожидания заполнила собой флейту… а потом слитное дыхание тех, кто стоял на площади, рванулось в эту пустоту и серебряной нотой взлетело в распахнутое небо.

Древние слова уже не казались чуждыми — они были внятны, как трава, как вода, как огонь, как стены Шайла. Эгарт не знал этих странных слов — но что они значат, он знал без тени сомнения.