Обычно подобное ощущение не задерживается: страница, другая – и действие рвет протянувшуюся сквозь года нить. Здесь же все было иначе. Чем дальше я читал, тем крепче становилось это чувство. Слово цеплялось за слово, мысль вела к очередной мысли. С чем-то я был безоговорочно согласен, кое-что подвергал сомнению, а некоторые соображения вызывали яростное желание спорить. Но ничто, ни одна глава, ни одна страница не оставляла меня равнодушным. Это гораздо больше напоминало беседу, чем привычный процесс чтения. Я не мог отделаться от ощущения, что человек, написавший эти строки, находится где-то рядом и мы говорим, говорим, говорим и никак не можем наговориться.

В очередной раз я перечитал все, что он написал, благо собрание сочинений было полным. Ничего интереснее до этого читать мне не приходилось.

Даже жадное внимание, с которым я зачитывался этими книгами в детстве, несколько бледнело перед этими часами полными обсуждений и споров. Впрочем, прошлое всегда тусклее настоящего. Но пришел момент, когда последний том был закрыт и поставлен на место.

А потом зародилось подозрение – смутное, едва уловимое, не имеющее под собой реальной основы. В третий раз эти романы и рассказы неистово вторгались в мою жизнь. В третий раз они с неестественной отчетливостью соответствовали моей душе – до неузнаваемости изменившейся за двадцать с лишним лет. Лучше чем признанные мастера, сильнее классиков и звезд современности, он – этот "самобытный, но отнюдь не гениальный" писатель заставлял меня лихорадочно перелистывать написанные им страницы. Каждый раз в его книгах было именно то, что я искал в жизни и на бумаге. Каждый раз в них находили место мои тревоги и надежды, сомнения и вопросы. Словно там, за этими чуть тронутыми желтизной листами скрывался чуткий, выросший со мной друг, знавший меня так хорошо как я сам, если не лучше. И чем больше я об этом думал, тем невероятнее казалась сила этих страниц. Таких книг не могло, не должно было существовать.