— Уж не стряслось ли с ним чего-нибудь? — угрюмо пробормотал Чурбан.

— Гм… если он попробовал раздобыть денег и засыпался, так, может, уже и сидит…

— Это в моих-то брюках! — с горечью воскликнул Хопкинс.

Вскоре на потемневшем небе вспыхнули звезды, взошла луна, а по набережной прошел, громыхая коваными ботинками, военный патруль.

— Не идет, сволочь.

— Может, скоро придет.

— А! Этот подлец решил отказаться от постоянного жилья. Да мне не из-за брюк обидно. Костюм человек как-нибудь да раздобудет, а вот честь. Турецкий Султан украл мои брюки. Я со многими мерзавцами знаком — и с тобою мы друзья — но ни разу еще так не разочаровывался… Чертовски обидно.

— Ну, а что нам теперь делать? — спросил я.

— Не горюй, старина, — ответил мой друг. Он продолжал сидеть, напоминая какой-то странный гибрид индейского вождя и кухонного стола. — В конце концов, жизнь продолжается и не вечно я буду сидеть здесь, завернувшись в эту скатерть. За городом в пустой цистерне живут мои старые друзья. Ты отправишься к ним и принесешь мне какие-нибудь штаны.

— Но, может, Султан все-таки вернется…

— Нет. Я навеки потерял брюки и хорошего друга. Брюк мне жалко. Я их всего семь лет носил. Ну, да все равно — не одежда красит человека. Похожу в чем-нибудь похуже.

Если бы вы видели брюки Чурбана Хопкинса, то подняли бы сейчас шляпу перед непритязательностью этого человека.

— Но… если бы ты занял мне свои брюки, — сказал Хопкинс, — я бы через полчаса вернулся с одеждой.

Мне эта идея не понравилась.

— Слушай… я предпочел бы, чтобы у меня остался и друг, и брюки…

— Короче говоря, ты не доверяешь мне? — сказал он с холодной, режущей, как нож, насмешкой. — Именно ты, с которым я отсидел два года в Синг-Синге? Тот, с которым я делил горький хлеб неволи.