- Я создавал его, думая о тебе, дорогая.

- Да, знаю. Но раз ты отдаешь Глеба другим, оставь мне хотя бы память о нем. Просто память, пап.

Жулавский направился к шкафу. Медленно, будто сомнения пудовыми гирями отягощали каждый его шаг.

- Аня, я подарю тебе диск, но, пожалуйста, никому его не показывай.

- Я буду беречь его, как зеницу ока!

- Это часть тайны. Помнишь?

Анна помнила, как в детстве, когда мама еще была с ними, они играли в Тайну - говорили шепотом, ходили на цыпочках, хранили Тишину, пока папа работал. Мама придавала Тайне какое-то особое значение. Анне казалось поначалу, что Антон и Тайна одно и то же. В речах матери, обращенных к индивиду, звучало нечто возвышенное, ласковое и божественное. "Мама любит Антона больше, чем меня", - как-то раз пожаловалась девочка брату. Филипп посмеялся над ней и заявил: "А что ты хочешь? Антон - совершенное творение, а ты обычная сопливая девчонка". Теперь детские обиды представлялись несуразными выдумками, намешанными в голову вместе с бестолковыми мультяшками. Никто не любил Анну так, как любила мать. Сколько удивительных стихов услышала она от мамы, сколько прекрасных снов было навеяно чудным мелодичным голосом. Ни один стандартный "чмок" в лоб, которым отец выражал свою любовь к дочке, не мог сравниться с искренним небесным теплом материнского поцелуя.

Отец работал днями и ночами, появлялись и уходили индивиды, и Тайна как-то незаметно исчезала из дома. Незадолго до того, как Ольга Жулавская отправилась на прогулку к реке, после которой уже никто и никогда не видел ее на земле, восьмилетняя Анна застала мать на террасе с альбомом и цветными карандашами.

"Что ты рисуешь?"

"Посмотри. Это Диво".

"Эти черточки?".

И мама огорчилась. Анна и сейчас отчетливо помнила тоску в ее лазурных потухших глазах. Больше про Тайну они не говорили...

- Вот. Держи.

Анна встрепенулась и приняла из рук отца узкую плоскую коробочку без пометок и подписей.