– Чего ж замуж не берёт её никто? - тоскливо спросил Гурьев. - Она же такая…

– Вот ты и возьми, - сердито сказал Тешков. - Ведьма да нехристь, два сапога - пара. Как Егора-то её краснопузые подстрелили, ещё в двадцать третьем, так и кукует одна. И мать её, царствие небесное, такая ж была. Одна да одна. Кто ж из казаков такую ведьму, как Палашка, себе в жёны захочет? Жена, Яшка, это дело серьёзное. Это тебе не на сеновале ночами кувыркаться! А то ты не понимаешь. А ей одного завсегда не хватало. И как ты её объездил, вот чего не пойму!

– А дети?

– Да каки там дети, - закряхтел кузнец. - Дети! Сапожник без сапог сам завсегда, а то ты не знашь. Чего не так у ней там, не моё это дело, я не фельшер. Нету, и всё тут!

– Идёмте, дядько Степан, - разом соскочил со скользкой темы Гурьев. - Хочу вам одну штуковину показать, что я со сплавом придумал. Без вашего глазомера не справиться.

Она оказалась совсем не такой, какой расписывала её молва. Просто никто никогда не догадался - или не умел - приласкать Пелагею по-настоящему, как ей мечталось, пусть и не вполне осознанно. А Гурьев - сумел. И Пелагея со всей благодарностью, на которую только была способна её яркая, сильная и отважная душа, раскрылась ему навстречу. Он даже немного испугался того всплеска чувств и чувственности, которые разбудил в этой красивой, ещё совсем молодой - особенно по столичным меркам - женщине. Пелагея была старше его на восемь лет - это по станичным понятиям "баба", а на самом деле… И Пелагея, шалея от его нежности, носила, лелеяла свою нежность к нему, светясь ею так, что глазам было на неё неловко смотреть. Конечно, Гурьеву нравилось её обожание. Нравилось ощущать себя главным, мужчиной. Гурьеву нравилось, как цветут её лицо и глаза, как даже походка её изменилась. И люди отметили эту перемену. Бабы завидовали - отчаянно, но как-то не зло. Не поворачивалось почему-то на них злобиться. Пелагею и в самом деле будто подменили - едва ли не враз: куда только что подевалось от прежней. "Яшенька… Соколик мой ненаглядный…"