– Книжек ты много слишком читаешь, вот что, - нахмурилась Пелагея.

– Не без этого, - Гурьев улыбнулся, рассматривая её, любуясь откровенно зрелищем её тела.

– И чего уставился? Бабу голую ни разу не видал, что ли?

– Иди сюда, Полюшка, - он потянул Пелагею за руку, прижал к себе, поцеловал в ключицу. - Полюшка моя.

– Полюшка… Мать меня так звала. Угадал-то. Это мне только, или ты всем такой пожар промеж ног зажигаешь, Яшенька? Ох, нехристь ты мой…

* * *

Он ушёл под утро, почти на рассвете, когда Пелагея седьмой сон досматривала. Зашёл в кузню, переоделся, огонь в горне раздул, поковки вчерашние разложил. Вспоминал эту ночь, улыбался, - дурак дураком. Тешков появился, поглядел на него. Ничего не сказал, только головой покрутил.

К полудню шло дело, когда появилась Пелагея - с узелком и кувшином:

– Здравствуй, дядько Степан. Здравствуй, Яша, - Пелагея остановилась в проёме, словно не решаясь дальше идти. - Я вот, поснедать тебе собрала. Тут морс клюквенный, холодный. Ты поел бы, а то ускакал спозаранку-то.

Гурьев быстро ополоснул лицо, руки, взял у неё еду:

– Спасибо, Полюшка.

– Приходи, как завечереет, - тихо сказала Пелагея, украдкой поглядывая на Тешкова, что нарочито громко и с отсутствующе-озабоченным видом гремел каким-то инструментом. - Придёшь?

– Приду, Полюшка. Обязательно, - Гурьев улыбнулся и осторожно погладил её по смуглой гладкой щеке. - Не тревожься, голубка, приду я. Приду.

Когда женщина ушла, кузнец вытаращился на Гурьева, будто впервые увидел:

– Ну, парень! Это что же такое делается?! Палашка-то, - это ж завсегда у ей в ногах кувыркались, а тут… Видать, колдун ты почище её-то будешь?!

– Колдовство здесь ни при чём, дядько Степан, - вздохнул Гурьев. - Просто у каждого человека своя кнопочка имеется. Нужно только знать, где она и как на неё нажать правильно.

– Вот это самое великое колдовство и есть, - кивнул кузнец.