После недавней свободной смелости Вадим опять почувствовал себя неловко. Полез, как дурак, к девушке, которая в первый раз его видит. Даже не успев толком познакомиться. Конечно, она его не послала подальше — сама, видно, смутилась. Но все равно — как-то глупо вышло. Неправильно.

Спрашивать же у Анны, кто она и откуда — казалось еще глупее. Если у этой игры и были правила, то такое дотошное любопытство считалось нарушением. Вадим чувствовал это интуитивно, как понимал многие вещи. Захочет — расскажет сама. Говорить же о себе он умел плохо. Верно заданными наводящими вопросами его можно было заставить разговориться — но не всегда и не везде. Проще всего ему было общаться по переписке.

Вадим покрутил рукоятку стеклоподъемника, высунул голову наружу. Темные ряды домов, освещенные только фонарями. Незнакомые окраинные кварталы — даже непонятно, юг или север, все московские окраины одинаковы. Пустое шоссе, серой стрелой летящее вдаль. Блистающие кристаллики невесть откуда взявшегося льда. Жемчужная пелена тумана впереди. Город, знакомый с детства, казался чужим и загадочным.

Пока что было ясно, что ничего не ясно. Языческий праздник Бельтайн, который праздновали явно не люди. Людей как раз видно не было. Один говорящий кот, одна живая маршрутка. Надо думать, все прочие участники празднества были тоже… чем-нибудь странным.

Луна одиноко висела в чернильно-черном небе. Облака, которыми всю неделю было затянуто небо, куда-то попрятались. Круглый кусок сыра или женское лицо — такие метафоры Вадима всегда забавляли. Для него Луна была луной. Тем, чему не нужны лишние определения. Луна, звезды, облака — зачем сравнивать их с чем-то, они в этом не нуждаются. Существуют сами по себе, плевать хотели на то, что о них думают люди. Поэтизировать можно было то, чего касалась рука человека. Вот эту полосу асфальта Вадим мог бы обернуть в несколько изящных сравнений. Но луна — это луна.