— Вкусно, — прищурилась она.

— Боюсь, что влюбляюсь. В вас и в коня.

Она пристально глянула на Лукаша, покачала головой и допила грог.

— Еще? Или что-нибудь сладкое?

— Нет, спасибо. Достаточно. Нам пора спать, пока меня не хватились.

Они вышли из ресторанчика.

— Вам не холодно?

— Нет, все чудесно, — сказала она. — Вы молодец, что все это устроили, — и рассмеялась. — Только бы теперь лошадка не взбрыкнула…

Они медленно возвращались к Летенской пустоши. Луна выглянула из-за туч, и в ее серебристом свете вновь показались нереальными девушка и конь, вновь возник некий барьер, разделявший обычную улицу и весь остальной мир, в котором грациозно и легко, в таинственном молчании нес свою прекрасную всадницу белый конь.

Они всю дорогу молчали. Остановились у невысокой красной ограды, окружавшей купол шапито и фургончики.

— Побудьте еще со мной, — попросил он, положив ладонь на шею коня.

Она огляделась:

— Хорошо. Как-никак вы мне напоминаете того русского поручика.

— Вы его любили? Того, что был похож на поручика? — спросил Лукаш. Он не знал, что его привлекает больше — ответ на вопрос, или загадочный, незнакомый мир цирка, где меж фургончиками сушилось на веревке белье и слышался разговор на непонятном языке. Рысцой пробежал белый пони, словно вышел погулять перед сном. Кто-то позвал его. У ближайшего фургона, на веранде, светилась завешанная платком лампа, под ней сидела старуха и быстро зашивала что-то. Мужчина в зеленой шубе открыл дверцу “мерседеса”, что-то доставал оттуда. Лукашу с трудом верилось, что и Наталья живет здесь, что на веревке сушится и ее белье, чулки, платье, которое она гладит вон в том фургоне; что в этом “крайслере” она ездит за покупками и в парикмахерскую… Было в этих мыслях томительное, многие чувства в себе соединяющее ожидание, невыносимая печаль.