Например, однажды Эмилио велел вытащить из волн одного потерпевшего кораблекрушение; но, узнав, что этот вконец обессилевший человек - простой рыбак, бедный, как церковная мышь, приказал бросить его обратно в море; и едва несчастный скрылся под волнами, как уже никто из свидетелей этого варварского поступка ничего не помнил, словно ничего и не было. Столь же круто, как с бедным рыбаком, обошелся Эмилио и с доктором Полициано, судовым лекарем, который попытался устранить бородавку, уродовавшую капитана. Он обвязал бородавку суровой ниткой, что вызвало отек и посинение щеки. Озверевший от боли Эмилио свернул доктору шею и бросил его на съедение акулам. И этот случай напрочь испарился из памяти команды "Венеции", более того, даже предмет, бывший причиной всему этому, то есть капитанская бородавка, перестал для них существовать. Команда утратила способность видеть ее, сама мысль о бородавке улетучилась у них из головы.
Уложенный в удобной каюте на корме, при тщательном уходе хромого Бенвенуто - коль скоро корабельный трюм и торговые книги были в порядке, у него не было никакой другой работы,- Петр необычайно быстро окреп, а набравшись достаточно сил, чтобы встать и выйти из каюты, попросил Бенвенуто доложить о нем капитану.
Обстановка каюты Эмилио свидетельствовала о том, что капитан - человек набожный, а также ученый и почтенный: на главной стене - простой крест мореного дуба, на полках, снабженных решетками, чтобы книги не выпали во время качки,- богатое собрание трудов по общей географии и по мореходству, кроме того - астрологические и астрономические книги, теологические и философские; а для отдохновения души - несколько книг развлекательного характера, и среди них на первом месте французские оригиналы Рабле и Мон-теня. При появлении Петра капитан, погруженный в серьезное чтение, встал - высокий, мускулистый, широкоплечий; быстрым взглядом своих черных, южно-итальянских, сверкающих глаз он одобрительно смерил юношески стройную, подтянутую фигуру Петра, изящества которой не скрывало даже грубое матросское платье, ибо от его собственного костюма остались одни лохмотья.