- Вы можете идти. Вот ваш пропуск. Сдадите его внизу часовому. Это мой телефон. Если захотите что-нибудь добавить к сказанному, позвоните. Если вы нам понадобитесь, вас вызовут.

Вызовут! Fuck! Ставлю месячное жалованье против жетона метро, что, не будь я журналистом, париться бы мне сейчас в следственном изоляторе. Где-нибудь на шестом подземном этаже Большого дома.

Но - благодарение Богу! - я журналист, четвертая власть, бойкое перо, наглая репортерская морда и все в таком роде.

От сознания собственной значимости хотелось гордо поднять голову. Голова была тяжелой, болела и не желала подниматься. На улице по-прежнему шел дождь. Хотя уже и не тот, что ночью.

Накинув капюшон куртки, я прямо по лужам зашагал прочь. Ехать в редакцию было рано. Кроме уборщиц да главного редактора, в такую рань там никого нет. Однако домой, в Купчино, ехать хотелось еще меньше.

В "24 часа" на углу Фурштатской я купил банку пива и решил, что кроме редакции ехать все равно некуда. Так что в магазинчике на первом этаже Лениздата я купил еще четыре бутылки пива. Подумал было о водке, но решил, что ладно, успеется.

В тоскливый кабинет с табличкой: "И. Стогов. Спецкор" подниматься не стал. Прошел прямо в редакционный бар.

Бар в таком месте, как Лениздат, - особое место. Поднимаетесь на третий этаж здания, платите за свое пиво, садитесь за столик и обнаруживаете, что напротив сидит... ну, например, Борис Гребенщиков... или Анатолий Чубайс... или Аль Капоне в обнимку с Микки-Маусом... впрочем, конечно, не в такую рань.

У барменши были опухшие от недосыпания глаза. Когда-то я помнил, как ее зовут. Сейчас, разумеется, уже нет.

- Можно пачку "Lucky Strike"?

Барменша сказала, что "Lucky Strike" нет. Тогда я попросил стакан под пиво. Стакан у барменши был. Правда, не очень чистый.

Я сел за стол, выставил бутылки и наконец закурил. Как это обычно бывает, спать почти не хотелось. Захочется позже, ближе к обеду. А пока можно пить свою "Балтику" и дожидаться коллег.