Кроусхей шлепнул себя по ляжкам.

— Вот это разговор! — заявил он. — Да защити тебя Господь! Когда ты так говоришь, я знаю, с кем имею дело. Я узнаю человека, как только он открывает рот и начинает говорить. Ты — то, что надо. Я не могу сказать этого же о другом джентльмене, хотя и видел его рядом с тобой во время того дельца в провинции. Но если он твой друг, мистер Раффлс, тогда с ним тоже все в порядке. Хочу надеяться, джентльмены, что вы не слишком поиздержались. — Кроусхей похлопал себя по карманам с самым горестным видом. — Пока я разжился только шмотками. Никогда в жизни мне не встречалось более лишенных средств к существованию людей, чем те двое.

— О, мы позаботимся о вас. Это предоставьте нам. Сидите тихо, и все.

— Ладненько! Лишь только вы уйдете, я залягу поспать, но — никакой выпивки, нет-нет, благодарствую, ничего не надо! Стоит мне только глотнуть спиртного, и, Господь с вами, я — совсем пропащий человек!

Раффлс стал напяливать на себя верхнюю одежду, насколько я помню, длинный легкий плащ для верховой езды. И покуда он облачался в него, наш беглец уже захрапел в кресле. Мы выключили везде свет и оставили его, что-то бессвязно бормотавшего, отсыпаться неподалеку от камина.

— Не такой уж и плохой парень этот профессионал, — сказал Раффлс на лестнице. — По-своему он даже гений, хотя методы его работы, на мой взгляд, несколько примитивны. Однако убежать из Дартмурской тюрьмы и добраться до Олбани в Лондоне в течение одних суток — это подлинное достижение, которое в целом оправдывает несовершенство отдельных приемов. Господи Боже мой!..

Мы прошли мимо какого-то мужчины, силуэт которого виднелся сквозь туман во внутреннем дворе дома. Раффлс схватил меня за руку.