Пришлось очнуться.

Но посетитель по-прежнему сидел так, что оставался видным только его силуэт и ни единым движением, ни малейшим напряжением мысли не давал повода предположить, что ему, соственно, нужно.

Обычно в таких случаях наливают стаканчик вина. Не слишком дорогого, не чрезмерно крепкого. Для начала, как говорится.

Феддервел, по-прежнему пребывая в коком-то полусне, вернулся к плите и, все еще думая о своей нелегкой доле, налил полную чашку свежезаваренного чая. Запах и цвет напитка, прежде вызывавшие не отвращение, но... некую неприязнь, теперь казались приятными. Нечего, подумал он, вновь мстительно. Нечего вино переводить. Закажет вино получит. А до тех пор... И, не позволяя себе увлечься размышлениями, вернулся с чашкой чая к стойке.

Молча поставил ее перед посетителем.

Тот словно ничего и не заметил.

Ну и ладно, подумал трактирщик и, бросив короткий взгляд на кувшинчик, взял еще одну чашку. Для себя. Раз уж день пошел козе под хвост, напьюсь чая. Интересно, а чаем можно напиться до беспамятства?..

Мысль эта настолько захватила его, что он и не заметил, как вернулся с чашкой к стойке. Поставил ее рядом с чашкой для посетителя и некоторое время смотрел в напоенные цветочным ароматом янтарные глубины.

Осторожно поднес чашку к губам и отхлебнул.

Горячо, но... приятно, разрази меня молния! Или этот чай становится непередаваемо гнусным, только когда остынет? Впрочем, ладно. Голова постепенно прояснялась.

Краем глаза он заметил, что гость его, по-прежнему оставаясь тенью самого себя, поднес чашку к губам.

То-то же, подумал Феддервел с удовольствием. Чай или не чай, а гадости здесь не подают. Ну... скажем так, не подают тем, кто в ней остро не нуждается.

Тут он заметил, в какую чашку налил чай гостю. В выщербленную, старенькую, с разрушающейся ручкой и, кажется, набольшой трещиной.