утешить ее. Арбалет все еще смотрел в мою сторону, но уже явно не

целился в меня — она просто машинально продолжала его держать. Я шагнул

к ней и мягко отвел оружие в сторону. Затем очень осторожно — я ведь

понимал, каковы были ее последние воспоминания о мужчинах с мечами -

протянул руку и погладил ее по голове. В первый момент она и впрямь

вздрогнула и сделала инстинктивное движение отпрянуть. Но уже в

следующий миг расслабилась и доверчиво прижалась ко мне, пряча лицо в

моей куртке.

По правде говоря, грязные волосы отнюдь не были приятны на ощупь,

да и пахло от нее… понятно, как пахнет от человека, которому негде

нормально помыться, будь он хоть трижды благородного происхождения. Но я

продолжал гладить ее голову — молча, ибо не знал, что сказать. Любые

слова утешения звучали бы фальшиво. По тому, как вздрагивали ее плечи, я

понял, что она плачет — может быть, впервые за эти три года. Но она

делала это совершенно беззвучно, явно не желая демонстрировать мне свою

слабость. Наконец она отстранилась, как-то даже слишком резко, и снова

посмотрела на меня, похоже, жалея, что поддалась минутному порыву. Ее

глаза вновь были совершенно сухими — я бы даже подумал, что мне

показалось, если бы слезы не оставили предательские следы на грязном

лице.

— И все эти годы ты так и живешь здесь? — я даже не спрашивал, а

скорее констатировал очевидное.

— Да.

— Ты не думала перебраться к какой-нибудь родне?

— Никого не осталось. Я — последняя в роду.

— И тебе никто не помогает? Как же ты смогла прокормиться?

— Лес прокормит человека, который его понимает, — улыбнулась она. -

Еще до того, как все это случилось, мама отпускала меня с нашими

служанками по грибы и ягоды, так что я знала, какие можно есть. А отец