Стрепетов стоял и слушал. Про баню, обеды, прогулки, про то, что недопустимы вызовы на допросы после восьми вечера, потому что с этого времени заключенный должен отдыхать, про какие-то спевки, на которые ушла какая-то камера по случаю приближающегося концерта.

Ниночкин голосок звучал безапелляционно, и никто не вступал с ней в споры — Ниночка была здесь хозяйкой. «Откуда она тут?» — с недоумением думал Стрепетов. Ему почему-то казалось, что в тюрьмах должны были работать только мужчины. Он не переставал изумляться ее голосу, ее отношению к заключенным, соединявшем в себе начальственное пренебрежение с сочувствием к их человеческим потребностям. На Стрепетова пахнуло совсем неожиданным бытом, главная странность которого заключалась, пожалуй, в его привычности и естественности с точки зрения находящихся в этой комнате людей.

Пережидая очередь, Стрепетов отошел к окну и стал смотреть во двор, по которому только что шел. «Значит, и здесь живут? Поют, отдыхают, ходят в баню; возможно, даже радуются?..»

Ему была видна часть какого-то сооружения. Глухие бетонные стенки разделяли на секторы правильный многоугольник, и все вместе напоминало сверху грубый ученический чертеж. Внутри одного из секторов вереницей двигались по кругу десятка полтора заключенных, в другом шагал только один с закинутым вверх лицом. Стрепетов был далек от желания прикидываться бывалым пинкертоном и, когда кто-то приостановился рядом, спросил:

— Прогулочный двор? А почему этот — один и так странно голову держит?

— Вокруг бетон, под ногами бетон — вот и глядит в небо. А глядеть ему осталось недолго. Ждет, не придет ли помилование. Нет — так «вышка».