Здесь, как и во всех других помещениях тюрьмы, где ему доводилось бывать потом, держался специфический запах. Душный и кисловатый, он почему-то вызывал представление о капусте, и от него было трудно отделаться и перестать его замечать. Лестница с пролетами, затянутыми металлической сеткой, была исхожена так, что каменные ступени в центре истерлись чуть не наполовину.

В большой комнате — «предбаннике» — группами сидели следователи и адвокаты, курили, переговаривались, чему-то смеялись. Несколько человек толклись у окошечка. За неимением знакомых Стрепетов направился прямо туда и стал ждать своей очереди, прислушиваясь к разговорам. Вот кого-то окликнули в комнате, из окошка просунулась телефонная трубка; человек в прокурорской форме взял ее и пошел, а шнур все тянулся следом, и трубка задушенно бормотала, пока он не сел на прежнее место и не сказал сердито:

— Да, да, я!

Из окошка доносился бойкий женский голосок. Лысеющий мужчина — судя по ласковым манерам, адвокат — заглядывал внутрь и просил полузаискивающе-полуигриво:

— Ниночка, золотко, устройте поскорее! Очень спешу, пожалейте старика!

Невидимая Ниночка привычно раздражалась:

— Я же вам отвечаю: заключенный в бане! Голым человека вести, что ли?

— И сколько времени он будет... мыться?

— А вы сколько моетесь?

— Минут двадцать, — покривил душой адвокат.

— Ну, ему спешить некуда, он будет час мыться.

Через плечо адвоката совались следующие.

— Ниночка, уже минут тридцать сижу, кончился у них обед, пошлите...

— Ниночка, как там насчет девяносто третьей камеры на очную ставку?..

— Пойдет разводящий в пятый корпус — на обратном пути захватит. Панин! Панин, вам привели, идите!.. Из тридцать восьмой? Невезучий ты, Саликов, тридцать восьмая гулять уходит. Как это «задержи»? Без прогулки человека оставлять, что ли?.. Санаев, на минуточку. Ваш куражится, отказывается на допрос идти. Да нет, приведут как миленького, подумаешь, цаца какая! Я вас просто предупреждаю, чтоб вы знали...