И, соответственно, мой четырёхмесячный запой. Мы ведь вдвоём пили.

— Пьянству смертный бой, — мрачно соглашаюсь я, морально и физически обессиливший от непрекращающегося винопития небритый неделю хрыч.

«Наконец-то. Последние пару недель я только и делал, что внедрял ему в речевой запас это предложение, и подталкивал его к этой мысли — сколько ж можно пить?».

Слово «алкоголь» мне нравится на английском — «алкохол». Уже такое пьяное произношение. Но от самого алкохола меня уже воротит ещё до приёма его внутрь.

Нам по году. Мы сидим ночью на спинке истоптанной грязными ботинками скамье и отбиваемся от местной, особо назойливой, разновидности москитов. Я не поверю, что цивилизация и научно-технический прогресс победили, пока жив последний пищащий кровопийца. Их здесь сотни. Пищат, крови хотят. Я уже весь чешусь.

— Ну чего, пойдём?

— Пошли.

И мы бредём: два упитых панка, лениво переставляющих ноги по пустынным улицам заваленного тополиной ватой славного дебильного городка. Что говорить о нашем городе, если в нём две самые главные улицы называются «Б. Московская» и «Б. Санкт-Петербургская» — бляди из обеих столиц у нас в редкостном почёте! А военкомат, я не шучу, находится на улице под названием Бредова-Звериная. Этот мир безумен.

С Дьяволом у нас налаженный телепатический канал. Мы собираемся в условленных местах нашего гетто и убиваем время. Да-да. Именно убиваем, методично и профессионально. Идеальная жизнь в нашем новом миропонимании — поэзия эстетически безупречной яркой красивой трагедии. Геометрически выверенной и незабываемо поражающей воображение, вроде вида из стратосферы надводного ядерного взрыва в мегатонну. Но до неё нам ни за что не достать. Вот в этом-то и злой прикол. Остаётся убивать время. Многие люди думают, что жизнь несёт им корзинку новогодних подарков в виде великолепно подобранных людей из их мечт и вдобавок гору волшебных событий. Ни хера она не несёт, кроме соглашательства, ублюдочных правил. И стандартной каждодневщины.