На Паперти, в отличие от только что оставленного ими места, стоял день. Сквозь кроны деревьев виднелся спуск к мелкой речке, через которую вброд переправлялся небольшой отряд: запряженная двумя лошадьми карета и четверо всадников. Как и в первый раз неприятно резанула по глазам особенность местных карет: они обходились вовсе без колёс, удерживаемые над землей — или над водой, как сейчас — неведомой силой.

Чапай молча показал на них своей спутнице и они прибавили шагу. Тропинка вскоре вывела их к ограде, едва-едва по колено, сложенной из обтёсанных камней чуть побольше кирпича. Затем они шагали параллельно ограде, за которой возвышалось серое приземистое здание, увенчанное на торцах куполами. Купола были покрыты серой черепицей, а окна здания, забранные частой решеткой, закруглялись полукружиями и вверху и внизу.

Пройдя через разрыв в ограде, Чапай и Колода оказались на мощеной кремового цвета плиткой дорожке, ровной и чистой. Ближе к дверям приземистого здания у дорожки уже сидело несколько человек. Они уставились на вновь пришедших бессмысленными взглядами. Поёжившись, Колода дернула сожителя за рукав и присела рядом с дорожкой на траву, в отдалении от остальных. Мужчина молча пристроился рядом с нею. До них донеслась игравшая в здании музыка: мерный рокот барабана, многоголосие пения, звуки флейты или схожего инструмента. Как обычно, при этих звуках Чапай впал в ленивую задумчивость. Колода же цепким взглядом осматривалась, расстелив рядом с собою мешок. На сидящих ближе ко входу была такая же одежда, что не удивительно, так как Чапай с подругой свою получили тут же — в качестве подаяния, которым не обходили просящих проходящие в здание люди. Каждое подаяние оказывалось годным в дело: а подавали не только деньгами. Одежда, неведомые фрукты, благодаря которым Колода избавилась от болезней желудка, а у её сожителя перестали трястись руки, новые простыни с затейливым узором. Узор женщина уже забыла, так как простыни они продали соседям, а деньги пропили.