Он свернул налево, но, не пройдя и полумили, сел на камень. Его хижина в трех милях отсюда, но там ничего нет: ни еды, ни питья. Только волчий вой да пустота, знакомая лишь одиноким.

Сгорая от стыда, он повернул обратно, к дровяному сараю.

Остановился у ручья, снял медвежий полушубок и серую шерстяную рубаху, стянул сапоги и вошел в воду. Мыла не было — он потер тело мятными листьями и смыл с бороды кровь. Когда он после купанья взял в руки свою рубашку, от запаха его едва не стошнило.

— До чего же ты дошел, — сказал себе Бельцер.

Он выстирал рубашку, побив ее о камень, выжал и надел на себя, а полушубок перекинул через руку.

Маэль, увидев, как он опять входит во двор, вполголоса выругалась. Когда в сарае застучал топор, она вернулась на кухню — готовить пироги и паштеты для полуденной кормежки батраков и лесорубов.

Бельцер трудился на совесть — топор в руках и колка дров доставляли ему удовольствие. Его рука не утратила сноровки, и каждый удар разваливал чурбаки на ровные поленья, которые скоро сгорят в жаровнях по обоим концам зала.

Перед самым полуднем он закончил работу и принялся возить дрова на тачке через двор, а потом носить их в трактир и складывать у жаровен. Маэль с ним не разговаривала, а он не имел охоты вновь испытать на себе ее язычок. Когда полуденная суета утихла, она налила ему миску супа и дала хлеба. Он молча поел, мечтая о кружке пива и боясь нарваться на неизбежный отказ.

Наза вернулся в сумерках и принес ему кувшин пива в сарай.

— Ну, как ты тут, дружище? — спросил трактирщик, подавая полную кружку благодарному Бельцеру.

— Помереть и то легче, — ответил тот, выпив все до дна.

— Не надо было тебе сегодня работать. Отдохнул бы лучше. Вчера тебе порядком досталось.