Поднявшись на шестой этаж, Эттингер увидел, что Скорнезе уже ждет его у приоткрытой двери в квартиру, не снимая с нее цепочки. Лицо его было до синевы бледным, под глазами легли темные круги.
— Вы один? — спросил он, подозрительно оглядывая мнимого врача с ног до головы.
— Да, напарник отпросился на час, — беззаботным голосом ответил Эттингер. Скорнезе еще раз осмотрел через щель лестничную площадку и снял цепочку с двери.
— Что вас беспокоит, кроме рвоты, головокружения и слабости? — спросил Эттингер, проходя в квартиру. — Боли в животе есть?
Итальянец, наконец поборов свою подозрительность, закрыл за ним дверь и подошел к расстеленной кровати, возле которой стоял большой пластиковый таз.
— Боюсь, опять вырвет. Что это может быть, доктор?
— Видимо, давление резко подскочило. Гипертонической болезнью не страдаете?
— Да вроде нет.
— Ну хорошо, ложитесь, я посмотрю вас.
Измерив у итальянца артериальное давление, он присвистнул про себя — 260 на 140! — норадреналин дал себя знать. В принципе можно было и не добавлять в томатный сок апоморфина. При таком высоком артериальном давлении Скорнезе и так начало бы рвать. Эттингер открыл свой чемоданчик и набрал двадцатикубовый шприц раствора норадреналина. Доза была очень велика, но можно было не бояться, что препарат обнаружат в крови на вскрытии — он вырабатывался самим организмом и не являлся чем-то чужеродным для него. Мнимый доктор наложил больному жгут на руку и ловко воткнул в вену локтевого сгиба тончайшую иголку, изготовленную по его специальному заказу. След от укола такой иглой обнаружить очень трудно. Введя все содержимое шприца в вену, он осторожно вытащил иглу, плотно придавливая пальцем кожу руки над ней, чтобы не осталось кровоподтека.