Иногда, когда Анны не было дома, Льюис подходил к большому зеркалу в спальне, втягивал живот, расправлял, плечи, выдвигал вперед челюсть и пристально рассматривал свое отражение, сравнивая себя с Александром Эттингером. Потом с шумом выпускал из себя задержанное дыхание и, разочарованно вздохнув, отходил от зеркала.

Написание рассказов постепенно стало его жизнью. Даже когда ему случалось ехать в метро, он тут же доставал толстый блокнот и ручку и начинал строчить, морщась от качки вагона и торопясь успеть записать приходящие в голову мысли. И уж совсем прекрасно он чувствовал себя в самолете, особенно когда лететь приходилось несколько часов. В просторном, светлом салоне под мерный, успокаивающий рокот моторов Льюису писалось как нигде в другом месте. К сожалению, летать приходилось довольно редко. В конце июля в Лос-Анджелесе проходил Всеамериканский съезд реаниматологов-анестезиологов, и доктор должен был принять в нем участие. Он ждал дня начала съезда прямо-таки с детским нетерпением. Во-первых, это была восхитительная возможность целых три дня пожить вдали от жены и от телефона, во-вторых, смена обстановки и встреча со старыми друзьями и коллегами, с которыми он учился или когда-то работал; а в-третьих, эти несколько часов в самолете туда и столько же обратно, во время которых можно погрузиться в работу, ни на что не отвлекаясь. О, эти прекрасные часы полного одиночества среди множества людей — Роберт Льюис умел ценить их как никто другой. Поэтому С вполне понятным нетерпением он ожидал того момента, когда наконец опустится в мягкое кресло салона второго класса и откроет свой блокнот на девственно чистой, манящей своей нетронутой белизной, странице. Он будет долго колебаться прежде чем начать, немного жалея снежную целину плотной, чуть шероховатой бумаги, но наконец решится, и золотое перо "паркера" тронется в свой долгий путь, то ускоряя шаг по твердому насту, то с трудом пробираясь среди снежных сугробов, временами замирая ненадолго, словно отдыхая, но неизменно вновь оживая и упорно двигаясь вперед. И за ним, как следы на снегу, будут оставаться маленькие синие буковки. Они будут складываться в слова, слова — в предложения фразы, в мольбы и проклятия, из которых родятся живые люди со своими собственными, мало зависящими от автора, мыслями и желаниями, привязанностями и страхами.