— Ну, сначала вы пили пиво. Потом я принес цыплят, потом жаркое. Потом ваш друг музыкант стал играть, вы втроем пели, а потом пили вино, потом опять пели. Тут пришли местные, узнать, в чем дело, и остались. Все стали петь вместе. И пить. И танцевать.

Тео задумчиво пожевала губу, а затем переспросила:

— Танцевать?

— Танцевать.

— На столах?

— Да.

Тео уставилась в стену.

— Ничего не помню. А я… как бы это сказать… раскачивалась на люстре?

— Да, миледи, и не вы одна.

— Она… цела?

Гринер замялся, размышляя, как бы покорректнее сообщить тяжелую новость.

— Цела, но… больше не висит.

— Не висит… Ущерб оплачивать, значит, эти негодяи предоставили мне…

Гринер сглотнул, не решаясь прервать тягостную паузу. Переминался с ноги на ногу, и любопытным взглядом исподтишка осматривал женщину, которая лежала, обхватив голову руками, с таким видом, словно предпочла бы умереть. Затем она поморгала и спросила:

— А мои друзья уже встали?

— Да, миледи, и уже уехали.

— Что?!

Юноша удивился, как он еще пару секунд назад мог думать, что говорит с человеком, потерявшим всякое желание двигаться и вообще жить. Тео подпрыгнула на постели.

— Что? Уехали? Когда? Куда?

— Утром, миледи, на рассвете. Сказали вас не будить, "иначе Большой Потоп покажется детской сказочкой-страшилкой", — процитировал Гринер чернобородого.

— Дерек, бешеная собака, голову оторву… — прошипела Тео и обратила яростный взгляд на юношу. — Гринер, верно? У вас найдется, чем умыться?

— Конечно, миледи! Я мигом!

Вообще-то у Барбюса не принято было обносить постояльцев принадлежностями для умывания, но Гринер заготовил заранее и кувшин с горячей водой, и тазик, и пару чистых полотенец. Он стрелой помчался по лестнице вниз, к подсобному помещению, где и оставил вышеперечисленные предметы; сграбастал все сразу и почти с той же скоростью понесся наверх, сияя, как начищенный сапог.