И почему именно граф?" Он жирно зачеркнул слово «граф» и вывел «конюх». Вот это уже лучше: явное различие общественного положения добавит немного перчинки в роман. Он представил огромные, пахнущие лошадями, ручищи персонажа, и хмыкнул — маркиза будет довольна. На софе, по-турецки подобрав под себя ноги, дремала муза. Роман опять застопорился. Её явное отлынивание от своих обязанностей, немного покоробило Генку.

– Ты давай, делай что-нибудь! — Не выдержал он: бородатый конюх все ещё стоял у него перед глазами; помахивая плетью он манил к себе… лошадь. Лошадь? При чем здесь лошадь? Я же пишу о маркизе, о ее нежнейшей, словно, шелковой коже… Тьфу, черт! Лестница шелковая, кожа — тоже. Нет, так просто невозможно работать.

– Уважаемая, вы вообще для чего здесь приставлены?!? Вдохновляй, давай, мать твою!!! — забывшись, добавил он.

Лидия немного обиделась, ускоренных курсов по вдохновению она не проходила, и, будучи новичком в таком важном деле, решила начать с песен. Закатив глаза, она попыталась припомнить слова известной песенки, что в юности часто распевала на скромных танцах в городском парке. Ей сразу вспомнились теплые июльские ночи, пропахшие луговыми цветами, когда они с подругами, взявшись за руки, до зари гуляли по притихшим улицам; припомнился Петька из первого подъезда, дымящий беломором, его нагловато-просящие глаза, и так ей стало и сладко, и грустно, что, словно из глубины души, полились пронзительные по своей безнадежности, строки:

Виновата ли я! Виновата ли я! Виновата ли я, что люблю…

Генка от подобного вдохновения задохнулся.

– Прекрати немедленно, тоже мне, хор имени Пятницкого. У меня нервная система ни к черту.

– Ну и оставайся, — она обиженно, хлопнула дверью кухни, оставив автора наедине с его маркизой и то ли графом, то ли конюхом.

Многострадальный холодильник, мстительно чмокнув резиновой прокладкой, явил её взору гордые своей наготой полки. Лидия озадачено погремела пустыми кастрюлями.