Её неожиданное смирение и тихий голос болью отозвались в сердце писателя. Отбросив исписанные листы бумаги, Генка бросился на колени перед ошеломленной женой.

– Прости дорогая.

Она погладила его по голове, словно сочувствуя и понимая. Запал её боевого духа, израсходовав основной заряд, словно выдохся, и сил оставалось только на это глупое поглаживание его шевелюры.

– Даже любовницу не смог выбрать как следует, — прошептала она грустно и совершенно мирно. — Вечно у тебя все не как у людей. Эх, Генка, Генка…

Тот только вздрагивал от неожиданных ласк жены и, уткнувшись ей в колени, бурчал:

– Прости, я больше не буду писать. Завтра же на завод, к станку или, хочешь, пойду на стройку, у меня же пятый разряд по кирпичной кладке и удостоверение слесаря. Только прости меня.

Но жена не слышала, она все также неотрывно глядела на музу сухими немного воспаленными после ночной смены глазами и вздыхала.

– Я ухожу от тебя, Геннадий. Там в прихожей сумки с продуктами — возьми, поешь, а я так больше не могу. Прощай.

Уже в прихожей, будто что-то вспомнив, она подошла к Лидии, внимательно вгляделась в её лицо и молча вышла.

Лидия собрала разбросанные листочки и тихонько положила на стол:

– Если что, я на кухне, позовешь, когда понадоблюсь, — и она осторожно прикрыла за собой дверь.

Хрым, хрым, — скрипела снеговая лопата дворника. Вау, вау — электронными голосами приветствовали хозяев автомобили. Шур, шур, — задевали теплое оконное стекло влажные весенние снежинки и капельками сбегали вниз, на раму. Раннее мартовское утро было окутано серым непроницаемым туманом и какой-то томительной безнадежностью, что заползая в сердца людей, мучила их несуществующими проблемами.

– Зябко, — она отошла от окна.

В комнате стояла подозрительная тишина. Потом она расслышала, как кто-то на цыпочках прокрался вдоль стены.