В ванну с утра пошел. Зачем? Что бы это могло значить?

За дверью, оклеенной цветными вырезками из журналов, что-то с жутким грохотом полетело на кафельный пол.

Тазик столкнул, вот черт неаккуратный.

Вдруг, страшные картины, словно кадры триллера, закрутились у нее в голове: надломленный уходом горячо любимой жены, Генка мог решиться на все. Лидия боком протиснувшись в узкий проход малогабаритной прихожей и, лихорадочно крутя ручку двери, отчаянно забарабанила в неё.

– Товарищ автор, немедленно прекратите это форменное безобразие, отсутствие таланта не повод чтобы, чтобы… — она всхлипнула. — Вы даже не знаете, что вас там ждет.

Генка только громко пыхтел и еле слышно ругался, но дверь не открывал. От бессилия она уже хотела лечь на пол и в узкую щель над полом умолять автора прекратить назревающий суицид. Из ванной слышались только сдавленные вздохи и тихие проклятия, уже по этим звукам она понимала, что подопечный пока жив. Но когда, отчаявшись, она притащила из кухни табуретку и хотела обрушить её на ни в чем неповинную дверь, та, вдруг, открылась, и бледный, как снег за окном, Генка вышел. Покачивающейся походкой он двинулся в комнату.

– Я в туалет ходил, — пояснил он, застывшей в растерянности, музе.

Она кивнула и села на очень кстати пришедшуюся табуретку.

– Понятно, только ты предупреди в следующий раз.

– Оу! — протяжно взвыл Генка и опять направился в ванную.

Но поддаться малодушному порыву муза ему уже не дала, она, крепко схватив автора за плечи, встряхнула его, посадила за стол и приказала:

– Сидеть, думать, сочинять и не смей распускаться! — здесь она смягчилась. — А я тебе картошечки сготовлю, вкусненькой. Она перетащила сумки на кухню и принялась колдовать. В кастрюлю полетели размякшие свиные ребрышки, картошка ровненькими брусочками, окунулась в раскаленное масло и зашкворчав, начала подрумяниваться.