Размахивая вынутым из-за пазухи флагом, он в данный момент произносил пламенные речи о искоренении богатых как класса, призывая угнетенных крестьян следовать за ним на священную борьбу. Вооруженные сверкающими (словно, только сегодня из магазина) лопатами и граблями, добрые сельчане немного вяло бунтовали, согласно кивая оратору и аккуратно бросая камни в окна замка. Затем все дружно полезли по веревочной лестнице за предводителем. Веревки жалобно всхлипнули и оборвались от тяжести нескольких десятков тел. Вся толпа ухнула в пропасть вместе с графом.

Бунт задохнулся в самом начале. Но их дело не пропало даром, все новые ряды сознательных…

– Стой! — истошно заорала муза. — Это любовный роман, а не пропагандистская листовка, здесь должны царить высокие чувства. Что же ты делаешь? — она силой оттащила Генку от стола и разорвала в клочья тетрадный лист, — начинай снова…

– Конюх, нет, граф, снова полез по длинной лестнице. Тусклый свет окна манил своей доступностью, обещая целую гамму нежных переживаний. Узкий подоконник упруго уперся в его широкую грудь, и, подтянувшись, он ловко заскочил в комнату.

— Мама дорогая, — разглядев предмет своего вожделения, "гадкий аристократ" застыл на месте.

Муза насторожилась.

Прекрасная маркиза была еще довольно привлекательна: она хорошо сохранилась в свои пятьдесят лет, и была также свежа как и вчера.

Муза жирно зачеркнула «пятьдесят» и написала наверху «девятнадцать», затем, вздохнув, больше по инерции, чем от досады, дала подзатыльник автору.

– Девятнадцать лет, — выкрикнула она прямо в лицо то ли конюха, то ли графа, и сгорбленная фигура старухи изящно выправилась во всем цвете молодости.

– Я люблю тебя, — подсказывая немудреные слова, встречающиеся в каждом подобном чтиве, Лидия пыталась расшевелить незадачливого любовника: трясла его, толкала в спину. — Падай на колени! Цветы! Давай, преподнеси даме цветы!