Тарзан направился к Тике; но обезьяна попятилась, как только он стал подходить к ней.

-- Тика! -- сказал он. -- Я -- Тарзан. Ты принадлежишь Тарзану. Я пришел за тобой.

Обезьяна подошла ближе, с опаской приглядываясь к нему. Наконец, чтобы уничтожить последние сомнения, она потянула в себя несколько раз воздух.

-- Где Тог? -- спросила она.

-- Гомангани поймали его, -- ответил Тарзан. -- Они убьют его.

В глазах самки Тарзан прочел испуг и сожаление. Но она подошла к Тарзану вплотную и прижалась к нему, а лорд Грейсток обнял ее.

Ему вдруг бросилось в глаза поразительное несоответствие между его мягкой, коричневой кожей и темной волосатой шерстью, покрывавшей тело самки. Он вспомнил, как Шита-самка положила лапу на голову Шиты-самца. Он думал о маленькой мартышке Ману, прижимавшей к себе свою самку с силой, ясно говорившей о том, что они безраздельно принадлежат друг другу. Даже грациозная птичка, несмотря на более яркое оперение, имела несомненное сходство со своей подругой жизни, а лев и львица были бы похожи друг на друга, как две капли воды, если б не косматая грива Нумы. Конечно, самцы и самки отличались друг от друга во многом, но не настолько, как Тарзан и Тика.

Тарзан недоумевал. В чем-то тут кроется ошибка. Он снял свою руку с плеча Тики. Медленно попятился он назад. Она взглянула на него исподлобья. Тарзан выпрямился во весь рост, ударил себя кулаком в грудь. Он поднял голову вверх и широко раскрыл рот. Из глубины его могучих легких вырвался дикий, леденящий кровь победный клич его племени. Обезьяны взглянули на него с удивлением. Он никого не убил, и поблизости не было врага, которого надо было оглушить страшным ревом. Его поведение было загадочным; поэтому обезьяны приняли свои прежние позы, не теряя, однако, Тарзана из виду. Ведь мог же с ним случиться припадок бешенства, так часто овладевавший самцами их племени.