На улице зябкий ветерок пощипывал за голые ноги и забирался под рубашку. Голосовать сорок миль до Хвойной Бухты – лажа, причем еще какая. Может, Билли еще не свалил из “Бешеного Быка”? Ну уж нет, подумал Сквозняк, лучше отморозить себе задницу.

Он встряхнулся и энергично двинулся к трассе. Его новые люминисцентно-желтые пляжные тапочки поскрипывали при каждом шаге. Мизинец натирает. Через пять кварталов он почувствовал, как мозоль лопнула. Больно. Сквозняк выматерил себя за то, что стал еще одним рабом моды.

В полумиле за Сан-Хуниперо уличные фонари закончились. К списку обид на весь мир Сквозняк добавил темноту. Дома и деревья больше не гасили пронизывающий ветер с Тихого океана, и одежда трепетала на Сквозняке, как драные боевые знамена. Кровь из сорванного волдыря проступила на парусине тапочка.

Удалившись на милю от города, Сквозняк перестал пританцовывать, щериться и снимать воображаемую шляпу, пытаясь очаровать пролетавших мимо водителей – чтобы подбросили бедного заблудшего сёрфера. Теперь он тащился по обочине, расталкивая тьму высоким лбом, спиной к машинам, выставив окоченевший большой палец. Когда маячок в очередной раз давал осечку, и машина проносилась, не тормозя, вверх взметался средний.

– Вашу мать! Уроды бессердечные! – Сквозняк уже охрип от проклятий и воплей презрения.

Он попробовал думать о деньгах – о сладких бумажках, несущих освобождение, зеленых и хрустящих, – но снова и снова возвращался к холоду, боли в ногах и тающему шансу добраться домой с комфортом. Уже слишком поздно, и поток машин иссяк – до одной в пять минут.

Безнадега стервятником кружила в мозгу Сквозняка.

Он решил было подогреться кокаином, но мысль влететь в штопор на пустынной темной дороге и схавать параноидальный отходняк, от которого зуб на зуб не попадает, показалась несколько безрассудной.