С ним всегда было так - ни с того ни с сего он в диком раздражении уходил в себя, и нельзя было понять, чем ты его задел. Он обижался на какую-нибудь ерунду так глубоко, как обычный человек обижается лишь несколько раз в жизни, когда ему вдруг откроется вся паскудная и неумолимая безнадежность его судьбы. Кому-то для этого надо пережить крушение всех надежд или великую несправедливость, а Веригин видел знаки непоправимой беды в дурацких мелочах и впадал в отчаяние от пустяков. К счастью, он сам знал за собой эту слабость и умел с ней справляться. Вот только не каждый раз.

- Ну что, москали, загрустили? Ишь, имперские души, нахохлились!

Здоровенный усатый мужик стоял у нашего столика и смотрел на нас весело и нагло. Не хватало еще пострадать в чужой революции, подумал я, и на всякий случай подтянул вытянутые под столом ноги. Вдруг придется резко подниматься.

- А, привет, Павло! - Веригин протянул усачу руку. - Давай садись!

- А ты думаешь, я не сяду, - хохотнул Павло. - Еще как сяду, да еще и выпью за ваш счет!

Мне вдруг показалось, что Веригин пригласил этого развеселого забулдыгу только потому, что ему стало тягостно со мной. К собственному удивлению, я почувствовал себя задетым.

Павло смотрел на меня с откровенным любопытством хорошо выпившего человека.

- Тоже журналюга? - спросил он Веригина, кивнув в мою сторону. И ухмыльнулся: - Приехал разоблачать тайны оранжевой революции? Сколько палаток на Крещатике куплено за американские деньги? Сколько иностранных инструкторов командует на Майдане?

Веригин с коварной улыбкой посмотрел на меня.

- Вот в такой обстановке приходится работать, - засмеялся он. - Отстань от него, Павло. Что-то он хочет разоблачить, чует мое сердце, только не говорит, что именно. Но я думаю - не революцию вашу. Давай выпьем лучше.

Мы выпили, и Павло снова уставился на меня. Похоже, я ему все-таки не понравился.