– Так что же хранит тебя? – с внезапной яростью повторил Ax-Кутум. – Молчишь? Не хочешь отвечать? Ну, тогда проверим! Посмотрим, сколь сильна твоя магия!

В воздухе вдруг сверкнули метательные ножи, а в руках атлийца уже трепетала новая пара – два изогнутых лезвия, готовых к броску. Сколько же их у него! – подивился Дженнак, соображая, что клинки предназначены не только ему, но и стоявшему сзади Ирассе. Ax-Кутум являлся, несомненно, мастером; лишь великий ловкач сумел бы швырнуть ножи с подобной скоростью и силой.

Но всякий мастер рискует встретить более искусного, и первый нож, нацеленный в лицо Дженнака, бессильно звякнул о стальной браслет. Второй был отбит Хрирдом, подставившим свою секиру, а прочие Ах-Кутум бросить не успел: собственный его клинок, блестевший в ладони Уртшиги, внезапно ринулся к нему, змеиным жалом впился в горло и, пробив шею насквозь, вышел сзади на три пальца. Одно мгновенье атлиец еще стоял, покачиваясь и хрипя, точно подраненый гриф-падальщик, потом на губах его вздулись и лопнули багровые пузыри, кровь хлынула из перекошенного рта, и он рухнул на спину, к ногам О'Тиги.

Этот обмен стремительным острым железом занял время пяти вздохов; стоявшие вокруг кейтабцы увидели лишь серебристый блеск клинков и услыхали звон да хриплый выдох умирающего. Но теперь случившееся дошло до них; лица островитян помертвели, а их тидам вновь рухнул на колени. За О'Тигой, отбросив скрутку табака, а вместе с ней – и гордость, на колени опустился молодой атлиец. Глаза его были закрыты, щеки бледны, и выглядел он так, словно висел уже над бассейном с кайманами или ждал, когда волчьи клыки вопьются в глотку.