К вечеру во дворе собралось много посторонних. Якобы по приказу Ее Величества, королевы-матери Терезы. Две повивальные бабки из Малой Катахрезы, повитуха из Вражин, знающая ведьма-порченница Меланфия, проезжий лекарь с патентом от самого Метацельса. Лекарь был странный: жирный, безусый, безбородый. Говорил тоненьким, как свирель, голосом. Тюха таких лекарей сроду не видел. Еще около собравшихся терся колдун Фитюк. Но делал это как-то безрадостно, уныло, с обреченностью во взоре: словно бродяга возле свадебного стола. Зная заранее - потянись за хлебцем, а тебя по рукам, за ушко и на солнышко.

Точно: когда королева-мать, строгая и отрешенная, будто на похоронах, повела гостей в покои принцессы, Фитюка не пустили.

- Не наше, брат, дело! - ухмыльнулся колдун Тюхе. Зубы в колдовской пасти росли криво, но крепко, а язык был фиолетовым. - Нам с тобой из-за кустов подглядывать... А ежели грамоту карябать, то требуются бабы. Или полубабы, навроде энтого лекарца.

- Какую грамоту? - не понял Тюха.

- Доверительную. Плашка, мол, или уже не плашка.

- Какая плашка?

- Не какая, а кто. Прынцеса, значит.

- Какая принцесса?

- Ты чего, умом тронутый? У нас прынцеса одна...

Сверху донесся крик Марии-Анны: "Не хочу! Вон! Пошли вон!" И следом горькие рыдания. Видимо, королева-мать идти вон запретила. Рыдания продолжались недолго. Вскоре бабы с лекарем спустились вниз, уже без королевы-матери. На лицах баб застыло совиное, мудрое оцепенение. По очереди они подходили к согбенному псарю Гервасию, на чьей могучей спине менестрель Агафон разложил лист пергамента, и ставили подпись. Кто крест, кто вымазывал палец чернилами и прикладывал. Ведьма коряво изобразила: "Vedma M." Лекарь расписывался долго и подробно, с указанием ученых степеней.