Предчувствие подвига - оно, знаете ли, хуже зимней полыньи.

- Вот!

- Как это понимать? - брезгливо сморщился Серджио Романтик.

- Говори! - велел Тюха пленнику.

И замурзанный, рыдающий горькими слезами пастушонок Аника раскаялся публично:

- Мамка! Не виноватый я! Это мамка!

Претенденты-женихи переглянулись. Они бы давно вытолкали нахала с поля взашей, избив древками копий, если бы не Гервасий с собакой. Очень большой Гервасий с очень большой собакой. В конце концов, не рыцарское это дело: чужие мятежи подавлять!

- Мамка! Это она! Овечек велела отогнать в Чётный Ямб, там у ней хахаль... А Белку со Стрелкой топором порубила! И кинула-а-а-а! - упав на четвереньки, пастушонок кланялся, гулко ударяясь лбом о ристалище. - На лугу кинула! Нехай, мол, думают, что змеюка срыгнула!..

- А коровы? Буренки малокатахрезские?!

- И буренки! Мамка жаднючая! Сказала: гуляй, рванина! Змеюка все спишет!

- Мамка, значит?! - король встал во весь рост. Рост был невелик, но, учитывая помост, впечатление произвелось изрядное. - Хахаль, значит?! А мельницу кто спалил? Скажете, тоже не дракон?!

В ответ Гервасий дал своей жертве пинка в тощий зад. Грянулся старикашка оземь, и никем не оборотился. Лишь воззвал в тоске:

- Ваше это самое! Не велите казнить, велите миловать! Лучину я зажег!.. малую лучиночку, чтоб в погреб за винцом... А оно возьми и полыхни! Чуть не сгорел, Ваше это самое! Поимейте жалость! Ибо угнетен винопийством сверх меры...

- Ты кто такой, негодяй?

- Олекса я, в-в-ваше... Олекса, мельников кум. Отсыпался я на мельнице-то, с перепою. В полночь встал: душа горит, хмельного просит! Я в погреб, с лучинушкой, а оно возьми-займись! Ровно от молнии! Ну, мыслю, догорай, моя лучина, догорю с тобой и я! А потом смекнул: летел дракон, дыхнул с отрыжки... Ваше-разваше! Это самое! Отец народа! Кум меня б за мельницу зубами загрыз!