Выйдя к проселку, Филька потоптался в приобочном молодняке. Ничего подозрительного не заметив, все же решил идти краем дороги. Шагов через тридцать увидел в кустах обглоданные кости и клочья шкуры.

Ого, подумал он, а тут волки чью-то корову задрали, совсем недавно, с неделю назад, не позже…

Филька двинулся было дальше, как вдруг на глаза ему попалась веревка с вплетенной красной лентой.

— Сто-ой! — сказал он себе. — Веревка-то моя! Это ж я ее той блудливой корове повешал на шею, чтоб с другими не путать. Как она здесь очутилась? Наша-то гулена вернулась же!

Филька присел, рассматривая клочья шкуры.

— Ты глянь-ка, и масть точь-в-точь, как у нашей, и вон рог один неправильно загнут… Колдовство какое-то, да и только! — поскреб он а затылке.

Из глубины леса донеслось конское ржание. Филька осмотрелся и хотел скрыться в буреломе, но, поразмыслив, раздумал убегать, рассудив, что если это татары пленных ведут, то хоть в последний раз своих увидеть. Если одиночный разъезд — не страшно, не заметят, а если боевой отряд — пересчитать и напрямик через лес в город, князя предупредить, Филька вжался в ложбинку среди кустов, затаился.

Вскоре показались всадники. Сердце Фильки радостно бухнуло — это были свои, княжеские дружинники. Следом за всадниками на дороге появился большой пеший отряд, впереди которого ехали подьячий с перевязанной головой и княжеский сотский. Дружинники шли не таясь, о чем-то балагуря, за ними катили груженые ранеными и разным скарбом подводы. А потом Филька увидел своих односельчан, увидел Прасковью.

С радостным возгласом он рванулся из кустов на дорогу.

— Прасковья!..

Дружинники выхватили мечи. Прасковья, охнув, схватилась за сердце:

— Филя!.. Живой!..

— А-а, — сказал, успокаиваясь, один из дружинников.