Я стал пинать ничего не подозревающим прохожим, проходящим мимо меня, хотя меня это и тревожило. Я бил женщин и шлепал детей... Мне были безразличны их стоны и крики. Что их боль по сравнению с _м_о_е_й_ болью - особенно если учитывать, что никто из них не издал ни звука. Ведь именно этого я и хотел. Я действительно страстно желал добиться крика или стона хотя бы у кого-нибудь из них, проявления боли, своеобразного доказательства того, что я по крайней мере еще существую.

Но я так ничего и не добился. Ни звука.

Две недели? Кошмар! Потерянный рай!

Прошло уже чуть больше двух недель, и я более-менее обосновался в холле "Сэйнт-Морица". Лежу я там на тахте: на глаза надвинута шляпа, которую я одолжил у какого-то прохожего, как мною опять овладело животное желание бить всех подряд. Я опустил ноги на пол и отодвинул шляпу назад. Мне на глаза попался мужчина в свободном плаще, облокотившийся на сигаретный аппарат. Он читал газету и время от времени посмеивался. "Ах ты, молокосос, подумал я, какого _ч_е_р_т_а_ ты здесь смеешься?

Меня это так разозлило, что я поднялся на ноги и ринулся на него. Увидев, как я на него лечу, он отступил в сторону. Конечно, я ожидал, что он не прервет чтение даже когда я обрушусь на него, поэтому подобное движение застало меня врасплох. Я врезался корпусом в сигаретный ящик, да так, что у меня дыхание перехватило.

- Нехорошо, малыш, - стал укорять меня мужчина в плаще, водя у меня перед носом своим тощим пальцем, - разве можно так некультурно себя вести? Пытаться ударить человека, который тебя даже не видит?

Он схватил меня за воротник и ремень и бросил через весь холл. Я пролетел сквозь стопку почтовых открыток и приземлился на живот. Проехав по полированному полу, я хорошенько стукнулся об вертящуюся дверь, но боли даже не почувствовал. Я расселся на полу и смотрел на него широко открытыми глазами. Он стоял, руки на поясе, и во всю смеялся. Я не мог выдавить ни единого звука.