У Дунка потемнело лицо: «Сир Юстас Осгрей послал меня из Стэндфаста для переговоров с хозяйкой замка».

«Осгрей?» Септон бросил быстрый взгляд на Длинного Дюйма. «Осгрей клетчатого льва? Я думал, что Дом Осгреев угас».

«Скоро угаснет, разницы никакой. Старик последний в своем роду. Мы позволили ему владеть полуразрушенной башней в нескольких лигах к востоку». Сир Лукас хмуро посмотрел на Дунка. «Если сир Юстас хочет поговорить с ее светлостью, то пусть приходит сам». Его глаза сузились. «Ты был с Беннисом на дамбе. Не трудись отрицать. Я должен тебя вздернуть».

«Помилуй нас Семеро». Септон вытер рукавом пот со лба. «Так он разбойник? И какой большой. Сир, раскайся в своих злодеяниях, и Матерь помилует тебя». Благочестивая речь септона прервалась, когда он пустил ветры. «О, Отец! Прости мои ветры, сир. Такое бывает от бобов и ячменного хлеба».

«Я не разбойник», ответил Дунк им обоим со всем достоинством, на которое смог сподобится. Но Длинного Дюйма протест не поколебал. «Не злоупотребляй моим терпением, сир… если ты сир. Возвращайся в свою куриную клетку, и скажи сиру Юстасу, чтобы он выдал сира Бенниса Вонючку. Если он избавит нас от хлопот, и нам не придется выковыривать его из Стэндфаста, то ее светлость может быть склонится к милосердию».

«Я буду говорить с ее милостью о сире Беннисе и проблеме с дамбой, и еще о воровстве нашей воды».

«Воровство?» переспросил сир Лукас. «Скажи это нашей леди и отправишься поплавать в мешке еще до захода солнца. Ты в самом деле уверен, что хочешь увидеться с ней?»

Единственной вещью, в которой Дунк был уверен, было то, что он хотел съездить кулаком по кривым желтым зубам сира Длинного Дюйма. «Я уже говорил тебе, чего хочу».