Ноль эмоций. Точнее, эмоции все те же - ноль изменений. - Пистолет-то газовый, - соврал я. - С этим парнем все в порядке. Этот новый заход тоже не дал эффекта. Она лишь нервно втянула носом воздух, и я счел нужным прокомментировать: - Ветер не в нашу сторону. Но она, кажется, даже не поняла, к чему я это сказал, и еще раз шмыгнула носом. Она плакала. - Господи, да что с тобой?! - я вдруг словно проснулся. И тут она, покачнувшись, сделала два неверных шага, упала мне на грудь и заревела в голос. - Вот-те на! Девочка моя, я что-то не так сделал? Может, надо было ему помогать? Или вам обоим? Я бы сказал, обеим. - Нет-нет, извини меня, все нормально, я просто очень перепсиховала, просто испугалась очень, у тебя сигареты есть, дай закурить, а еще бы лучше сейчас выпить, холодно очень, холодновато, устала я как собака, ты-то здесь чего делаешь, на ночь глядя, грибы что ли собираешь, тачка у тебя крутая, спасибо, спасибо, что "Голуаз", я люблю "Голуаз", особенно синие, а выпить дашь, коньяку бы сейчас неплохо... Вот так она и говорила: без пауз, без интонаций, тихо, неуверенно, словно заученный текст на незнакомом языке. А я смотрел на ее лицо, на мокрые голубые глаза, на бледные щеки, где веснушки перемешались со следами размазанной туши, на дрожащие губы и таял от нахлынувшей нежности. Я вдруг вспомнил, кого она мне напоминает. Майку Глумову из "Малыша" Стругацких, Майку Глумову с иллюстраций Рубинштейна в питерском издании семьдесят пятого года. А потом я вспомнил, кто еще напоминал мне мою любимую Майку знаменитая фигуристка Лозова, имя которой гремело лет пятнадцать назад. Лозова... Чистякова... Боже! Ну, вот я и вспомнил о Маше Чистяковой. К чему это сейчас? Скоро уже тринадцать лет, как ее нет на этом свете... - Тебя зовут-то как? - Татьяна. - Ну, слава Богу, не Маша, - сказал я какую-то глупость и добавил, представляясь: - Михаил Разгонов, известный писатель. - Правда, что ли? - спросила она, словно и впрямь знала такого писателя.