И он вдруг понял раз и навсегда, что нет на свете ничего страшнее, чем слабость, нерешительность и глупость. Ведь слабый, нерешительный и глупый, он стал убийцею. Он знал наверняка, что это так, но никому ни слова. Он не хотел, чтобы его разубеждали из жалости... Прошло тринадцать лет.
Он по-прежнему жив и по-прежнему считает себя убийцей. И, наверное, все так же, по-мальчишечьи беззаветно любит ее. Любит сильнее, чем живых. Ведь мертвые вне конкуренции.
В пачке, лежавшей на столике, не оказалось больше сигарет, и я поднялся, чтобы взять новую. Потом вспомнил, что в бардачке еще оставался "Парламент", и принес его, включив по дороге радио. В умирающем костре потрескивали поленья, ветер в березах зашумел сильнее, из облаков показался мутный, непроспавшийся глаз зеленоватой луны. Татьяна сидела, поставив локти на столик и уперев лоб в ладони. Я опять не понимал, что с ней. - Будет дождь, - начал я с нейтральной темы. Она даже не шевельнулась. - Извини, что я рассказал такую грустную историю. - Да что ты, - сказала она, не поднимая головы. - За что извиняться? Просто я не понимаю, как ты жил с этим тринадцать лет. Кошмар. - Она еще помолчала. - Когда-нибудь я расскажу тебе другую историю про Машку. Только не сейчас, ладно? - Про какую Машку? - вырвалось у меня. - Про Машку Чистякову. Ты мне, конечно, не поверишь - тут надо все подробно рассказывать - но я-таки скажу. Скажу. Ты не убийца. Постарайся просто поверить мне. Я потом все тебе объясню. Ладно? И как ты жил с этим тринадцать лет?..