Однако странный предмет никак не поддавался, и этот необъяснимый здравым смыслом факт Павел Андреевич принял, как очень дурной знак. «А может действительно Господь?», – проскользнула мысль в распаленном уме Коновалова. Он даже захотел перекреститься, как спрятавшийся за машиной Толмачев, но вместо этого сказал:

– Бог, значит? Чем докажешь? Ну, яви чудо, Господи-и!

– Не могу здесь, – Бог попятился от сумасшедшего взгляда полковника и обтер рукавом выступивший на лбу пот. – Среда не та, понимаете ли. Нехорошая среда. Не по мне. Я работаю только в Высших Хорах. Там! – он вскинул толстенький палец к потолку. – И на мелочи, как вы, не размениваюсь.

– Крутой, да? – Коновалов вернулся к столу, с рычанием выдохнул и залпом допил остаток спирта. – А я тоже не дурак, ежели полковник. Ой, не возгордись, Господи! Так в вашей книжице сказано? Не суди, и не судим будешь.

– Глаз за глаз, – добавил Мережкин. Скинув пиджак, он принялся расстегивать ворот рубашки.

– Это ошибочная запись, – парировал небесный гость. – Мы исправили на: «подставь другую щеку».

– Тоже мне, законотворец… А знаешь, какая у меня зарплата, и сколько народу в Африке с голоду сдохло? – Павел Андреевич недобро прищурился.

– Не имею с собой статистики. И вообще, не хлебом единым… – Господь с вызовом глянул на Коновалова.

– Сидеть! – выпучив гипнотически-пьяные глаза, заорал полковник.

Владимир Степанович едва успел подставить стул, Бог плюхнулся на него, отвесив пританцовывающую челюсть.

– А я тебя сейчас без хлеба и воды на четырнадцать суток? – Павел Андреевич угрожающе навис над ним.

– Не можем на четырнадцать, – прошептал из-за пульта управления Толмачев. – У нас предел в десять минут. Пять осталось.

– Борода-то хоть настоящая? – член комиссии вцепился в седую прядь и с военным старанием рванул на себя.